По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— Греби, — волнуясь, сказал он жене, — поедем новый фарватер намечать. Сейчас пароходы пропустим.

За бакенами он тщательно промерял везде глубину, даже спрыгивал несколько раз в воду, чтобы, нырнув, выщупать дно ногами. На самом мелком месте глубина была чуть меньше двух метров, а везде больше двух. Он принялся обставлять новыми бакенами промеренный участок.

С верхних пароходов заметили его возню и послали к нему полуглиссер.

Полуглиссер красиво прошел мимо, потом, накренившись и взрывая волну, описал полукруг. Оттуда закричали:

— Эй, бакенщик, что делаешь?

— Дно меряю.

— Ну как?

— Должны пройти… Если к белым бакенам впритирку, то должны бы…

Ему даже не дали одеться и повезли к пароходам. Он только сказал жене:

— Ты там одежу собери, на берегу.

Впереди стоял пароход «Калинин». На его палубах толпились дети и женщины. Когда полуглиссер подошел к пароходу, все стали смотреть на Ивана Никитича с тревогой и надеждой. На палубах не знали, кто он. Но потому, что он был в трусах и мокрый, а за ним специально ездили, все подумали, что он очень важное лицо. А он ни разу не был на людях таким, он застеснялся и, ни на кого не глядя, сосредоточенно рассматривая палубу, прошел на капитанский мостик.

Капитан стоял около самой верхней ступеньки и молча глядел, как бакенщик поднимается на мостик.

— У вас какая осадка, капитан? — спросил он, еще взбираясь босыми ступнями по лестнице, нагретой солнцем.

— Метр девяносто пять, — ответил капитан, разжав толстые губы, чтобы только сказать это, и опять плотно сжал их.

Иван Никитич остановился около него. Трудно. Пароход может сесть на мель. Иван Никитич все-таки надеялся, что осадка будет меньше.

Военный моряк, прилетевший на самолете, стоял рядом с капитаном.

— Ведите пароход, — сердито сказал он.

— Я не лоцман, — разозлился Иван Никитич, — а бакенщик.

Моряк, будто не расслышав ответа, сказал:

— Учтите, что наш пароход сидит глубже всех. Если он пройдет — все пройдут.

— Ну ладно, — после долгого раздумья согласился Иван Никитич, — только тогда слушай мою команду.

Он стал рядом с рулевым.

— Поехали помаленьку, — сказал Иван Никитич.

Пароход начал медленно подходить к перекату, держась почти впритирку к бакенам левым бортом. Сзади выстроились в кильватер другие пароходы, и буксир с баржей, отстав ото всех на почтительное расстояние, победно прогудел.

— Смотреть на маневр головного! — крикнул военный моряк в рупор, повернувшись ко второму пароходу, и оттуда сейчас же передали его слова дальше.

Иван Никитич сказал капитану:

— Теперь стопорьте машину. Наплывом пойдем.

— Стоп. Малый назад. Стоп! — прозвенел телеграф.

Иван Никитич перегнулся через поручни, вглядываясь в воду. На палубах заметили, что он глядит вниз, все тоже перегнулись и стали глядеть туда, где, обгоняя пароход, бежала речная вода.

Пароход тихо тянуло течением на перекат. Вдруг его чем-то мягким толкнуло снизу, и он остановился. Это было самое страшное. Казалось, прошло много времени в тишине, и никто не заметил, как пароход снова поплыл, а только слышали, что под килем прошуршал песок.

— Хорошо, — сказал Иван Никитич. — Прошли.

— Малый вперед, — по-своему повторил капитан его слова в машину.

Остальные пароходы прошли легче, а буксир даже не стопорил машин и прошлепал своим ходом.

Старик сидел на берегу весь день. Когда на открытом им фарватере появлялся пароход, он кричал:

— Эй, на пароходе! Держись впритирку к белым бакенам: осадка метр девяносто пять!

Вечером снизу шел буксир «Академик Павлов» с четырьмя наливными баржами. Иван Никитич сразу понял, что капитан буксира боится низкой осадки и жмется не к белым, а к красным бакенам. Он вскочил, закричал, замахал руками, но с буксира на него не обратили внимания, и тут около второй баржи взорвалась мина. Тяжелая волна захлестнула баржу. Иван Никитич зажмурился, но больше ничего не было слышно. А когда он вновь поглядел на реку, то караван, невредимый, уходил вверх, лишь дрова, доски и швабры, смытые взрывной волной с баржи, плыли назад да с мостика, видимо ничего не поняв, выругались в рупор:

— Бакенщик!.. Душа из тебя вон… Ты что, караван идет, а ты фарватер расчищать вздумал!

— Ладно! — сказал Иван Никитич. — Дала бы она тебе фарватер, если бы ты поближе к ней был, упрямый черт…

Буксир с баржами ушел вверх, в вечерний сумрак, и растаял там. Его уже не стало видно, только глухой шум его машин долго еще доносился по воде очень отчетливо. И тогда сама собой взорвалась вторая мина. Она подняла столб воды, и гул взрыва, звук падения этого водяного столба заглушил шум далекого буксира.

— Все! — сказал Иван Никитич и поехал зажигать огни на главном фарватере. Когда на реке стало тихо, он опять услышал настойчивый шум парохода, теперь уже удалявшегося вверх по реке.

Встреча

Зуеву не хотелось возвращаться в госпиталь, как только он вспоминал, о чем там нужно будет рассказать Макарову. Хоть и чужое горе, а все тяжело.

Во дворе его встретила сестра и спросила:

— Где ты был? Тебя ищут с утра, а сейчас, ты знаешь, кончился обед. Твой сосед — я три раза у него спрашивала — все время говорит, будто ты недавно вышел.

Зуев ничего не ответил. Только посмотрел на нее и махнул рукой.

А сестра настаивала. Она смеялась и спрашивала:

— Скажи, как ее зовут, твою девушку?

Тогда, продолжая обдумывать то, что не успел додумать за дорогу, он, щурясь, посмотрел на нее и сказал:

— Не в том дело. Я вот ездил к товарищу домой, а у него немцы мать расстреляли.

Сестра перестала смеяться.

— И он ничего не знает? — прошептала она, испуганно глядя на Зуева.

— Не знает, — вздохнул он.

Прежде чем войти в палату, Зуев еще немного побыл во дворе, посидел на лавочке, но ничего не придумал и пошел к Макарову. Уезжая, он оставил Макарова одного, но теперь в палате лежал новый человек. «Наверное, пока я ездил, — подумал Зуев, — прибыли новые раненые». Он устало сел в ногах у Макарова и попытался закурить, все думая, как сказать это Макарову, и у него не зажигались спички. Зуев рассердился и выбросил весь коробок за окно, но тут же забыл, что выбросил спички, и стал искать их в кармане, а потом, вспомнив, выкинул и папиросу и принялся внимательно рассматривать пыльные носки своих сапог.

Макаров ждал.

— Кто это? — спросил Зуев про нового. Он спросил только для того, чтобы